Draw's Rammslash World

20:09 

Игры девочек

Schloss Cottenau
Название: Игры девочек
Фандом: Rammstein
Пейринг: Олаф/Лили
Жанр: ANGST, DEATHFIC, HET
Рейтинг: R

Неоновый рай, разбавленный дурманом. Ночное веселье, распутство, пустота стеклянных взглядов. Люди – как карты в колоде. Тасуются.
Дым заполняет лёгкие, рты, умы и души. Дым не только никотиновый. Сверкание хромированных шестов, ленивое течение сладкой и пьяной реки этой противоестественной никогда не спящей жизни. Дракон медленно поворачивается в своём смрадном логове, сверкая золотой, зелёной и малиновой чешуёй.
Басы бУхают, как старые курильщики, давят в центр грудной клетки. Занавески из стеклянных бус покачиваются, покачиваются тела и лес бледных женских рук, унизанных кольцами и браслетиками. Ногти сверкают как когти хищных птиц, тянутся к блестящему танцору, по мускулам которого бегают и сливаются вместе медовые отсветы неона.
Девочки любят мальчиков. Мальчики танцуют для девочек, прогибая спину, напрягая кирпичики пресса, похваляясь своей маскулинностью и высасывая из голодных взглядов и распахнутых ртов тоску по чему-то древнему, мускусному, тяжёлому, как чёткое разделение полов. Есть самки и есть самцы. Самки хотят самцов. Самцы любят деньги.
- Уф…Девочки сегодня просто озверели! – длинный и литой, словно упругое тело удава, Маркус вбегает в гримёрку, жадно припадает к пластиковой бутылке с минеральной водой. Напившись и отдышавшись, поворачивается к остальным танцорам.
- Вы с ними аккуратнее, на куски разорвут!
Кто-то усмехнулся, кто-то отмахнулся. Густав не переставая болтает по телефону со своим ревнивым приятелем, страдальчески поднимая брови. Угрюмый поляк Вацлав с густо волосатой грудью сидит в пластиковом кресле, расставив обтянутые чёрными кожаными брюками ноги.
На пороге появился директор стрип-клуба. Отто прошёл мимо, сверкая на ходу мишурой своих «ковбойских» брюк. Сейчас его выход. Пропустив стриптизёра, директор щёлкнул пальцами, подзывая к себе одного из новичков, зарекомендовавшего себя с самой лучшей стороны. Когда этот крупный, но гибкий парень выходит к шесту и срывает с себя драную майку «шахтёра», дамочки готовы просто описаться от желания засунуть ему в трусы парочку евро.
- Олаф, сегодня ты поработаешь дополнительную смену. – негромко произнёс директор, - эскорт для дамы…
- Но в контракте… - начал было стриптизёр, но директор вздохнул, будто уставший папаша, и процедил сквозь зубы, приблизив губы к самому уху Олафа:
- Если ты сейчас не выйдешь к этой бабёнке и не будешь с ней сказочно любезен до самого утра, то ты не найдёшь работу в Берлине ни в одном клубе. Будешь давать туркам в задницу в общественном сортире, чтоб как-то выжить. Надеюсь, доходчиво объяснил? Пять минут, чтоб привести себя в порядок.
Директор вышел.
Гюнтер усмехнулся, поправляя золотые плавки:
- Ну вот, боевое крещение, малыш. Главное – прикрой глаза, когда устроишь скачи по целлюлиту. Представь, что это не жирная старая самка, а Клаудия Шифер.
- Или Робби Вильямс. – гоготнул Штэф, выразительно глянув на печального Густава, только что расставшимся с очередным своим бой-френдом.
Олаф не был расположен шутить по этому поводу. Чёртова работа. Да, он мог бы пойти и на завод, и на бензоколонку, чтоб оплачивать учёбу в университете и проживание в дорогой столице. Но…Чёрт побери, пусть всякое быдло ишачит на заводах. А он – танцор!
Хм…Танцор, а не проститутка. Чёрт. Хорошо. Глубокий вздох. В конце концов, она тоже женщина…Она не виновата, что старый пердун, с которым она делит постель, стал импотентом раньше, чем в ней заиграла сочная и зрелая женская похоть…
Выйдя в зал, он отыскал глазами директора, приблизился и увидел ту, которой придётся составить компанию на этот вечер.
Старой самкой оказалась миловидная девушка с платиновыми волосами до лопаток. Сразу видно, представительница «золотой молодёжи». Олаф едва не рассмеялся, почувствовав, что с его плеч свалилось огромная тяжесть.
- Ну что ж…поехали. – сказала девушка, смерив Олафа таким взглядом, будто он был куском мяса, а она – хозяйкой, задумавшей приготовить бифштекс. Властно взяв парня за руку, она буквально выволокла его из благоухающего грехом драконьего логова. Ночь бесцеремонно пробралась за шиворот Олафу мокрой и холодной ладонью. Май, а весной пахнет очень смутно.
Поёжившись, Олаф следовал за той, что купила его на сегодняшний вечер.
Огого! Это её машина? Малиновое чудо, вылизанное до блеска, отражающее своим обтекаемым телом огни и полумёртвые звёзды над неспящим городом.
- Садись. – приказала покупательница, распахнув перед Олафом переднюю дверцу, сама грациозно и деловито уселась за руль.
Одёрнув воротник потёртой кожаной куртки, стриптизёр медленно, словно он владеет ситуацией, а не эта зажравшаяся девчонка, сел в машину.
Кварталы и районы потекли огненными реками мимо тонированных стёкол.
Что-то хотелось спросить, как-то завести разговор. Но Олаф не решался. Он временами украдкой поглядывал на профиль «хозяйки». В машине негромко звучала музыка. Ритмичный и чёткий рок со шквалом гитарного звука. Обычно такое слушает обкуренная молодёжь, подумал про себя, фыркнув, Олаф.
Машина вскоре оказалась в очень респектабельном районе, застроенном дорогими особняками. Она снизила скорость и, мягко шурша шинами, проплыла, словно лодка по застывшей, спокойной и тёмной воде, по асфальтированной дорожке мимо чёрной кованой ограды, увенчанной копьецами. Ворота – ажурное чугунное кружево - сами собой раздвинули створки, словно гостеприимно распахивая объятия.
Остаётся только сказать «вау!», как дети в американских фильмах. Олаф примерно так и выразил своё восхищение. Это необходимо. Покупательница должна быть довольна. Девушка лишь криво усмехнулась на это. Хозяйка. Ха!
- Вы…ты здесь живёшь с родителями? – осторожно спросил Олаф, когда они уже стояли в обширном холле, надменно и лениво красовавшемся своим золотистым великолепием и дорогой мебелью.
- С отцом. – ответила девушка, скидывая туфли и бросая элегантный жакет на спинку ультра-модного диванчика. Судя по интонации – как отрубила – хозяйка апартаментов не хочет больше говорить о своей семье.
- Пошли. – сказала она, взяв Олафа за руку и увлекая его за собой по широкой лестнице на второй этаж. Наверняка её комнатка забита плюшевыми мишками и розовыми шелками…
Да. Это оказалось так. За исключением розовых шелков.
Любимая дочка своего папаши, который всё её детство откупался от неё плюшевыми мишками разных размеров и расцветок. Эти мишки сейчас поглядывают из всех тёмных уголков большой и шикарно обставленной комнаты, как нелепые и злые призраки замёрзшего детства. Их глазки-пуговки поблескивают, как спинки жуков-могильщиков. Интересно, почему она не раздарила их или не отдала в приюты? Зачем здесь эти никому не нужные, брошенные игрушки?
Олаф слегка поёжился, обведя комнату взглядом. Он тоже такая игрушка.
А его папаша, изредка выбираясь из очередного запоя, приходил к матери с букетом пошлых роз и с пластмассовой машинкой для него. Олаф любил смотреть, как оплывают и капают в костёр эти ненавистные машинки…
- Раздевайся. – приказала хозяйка. Хм. Быстра, однако!
Олаф скинул куртку, стянул майку, старательно напрягая безупречный пресс. Девчонки любят его живот. Настала очередь джинсов.
Стриптизёр рискнул бросить взгляд на свою хозяйку. Какова её реакция? Девчонка невозмутимо сидела на огромной постели под полупрозрачным балдахином и…не смотрела на него! Она деловито и увлечённо разбирала какую-то косметику. Судя по размерам баночек – скорее даже театральный грим.
- Иди помойся. – приказала она, коротко кивнув в сторону двери, ведущей в ванную.
Олаф начинал чувствовать, что в его душе поднимается едва ли не ненависть этой малолетней богатой сучке, которая считает, что деньги её папаши дают ей право так обращаться с людьми. Ну что ж, пока можно и потерпеть. Всё равно ты купила меня для секса. Вот и получишь такой секс, что мало не покажется. Хотя, эта краля не так проста…Как бы она не оказалась любительницей всех этих плёток, шипов и ошейников. Девки не знают меры и могут сделать действительно больно. А ещё их всех так и тянет обязательно отыметь мужика искусственным членом… Попытка отыграться за мнимую несправедливость природы?!
Олаф мылся сосредоточено и сердито. Сквозь шум воды он различил доносящиеся из комнаты бухающие басы и хриплую гитару. Чёрт. Опять этот же рок?! И что она, как все нормальные девки, не может устроить романтический вечер под какой-нибудь ритм-н-блюз или что-то подобное? Такой рок, какой врубила она, очень подходит ко всё тем же плёткам и искусственным членам…
Олаф обернул бёдра белым полотенцем и вышел из ванной, придавая своему лицу выражение элегантно-игривой похоти.
У стены – здоровенный плоский экран жидкокристаллического телевизора. Домашний кинотеатр. Замаскированные и не бросающиеся в глаза динамики в разных углах комнаты создают иллюзию того, что ты находишься на настоящем рок-концерте. На экране – нечто в сине-чёрных тонах, серебро и яркий свет. Вытянутое лицо вокалиста, залитое то ли искусственной кровью, то ли грязью. Сам похож на неисправно работающего киборга. Голос – низкое однотонное рычание. «Перед кроватью чёрная дыра. В неё прыгает овца. Я стар, но всё равно их считаю. Потому что не могу уснуть». Что за ахинея? Нет, всё-таки, Scorpions лучше. Хотя Олаф вообще больше любил Рикки Мартина и Таркана.
Хозяйка тем временем приказала Олафу одеться в то, что лежало на постели.
Серебристые, точно сделанные из фольги, брюки с чёрными лампасами и проклёпанными подтяжками, чёрная рубашка с воротником-стойкой, высокие ботинки на платформе и тяжёлый плащ с футуристическими блестящими плечами. Пока он одевался, девчонка смотрела на него каким-то болезненным, диким взглядом. Едва Олаф распрямился, она схватила его за руку и буквально швырнула в кресло перед зеркалом. Вот, оказывается, для чего ей грим! Чёрное с блёстками, серебро, чёрная помада…Ну и в чудище же она превратила свою игрушку! Экзекуция этим не завершилась. Серебряный гель превратил волосы Олафа в парик, как у какого-то робота.
- Теперь это. – приказала она, открыв малюсенькую коробочку. Линзы?
- Зачем это? Нет, я не могу, у меня аллергия… - начал было Олаф, и даже привстал. Уж очень ему не нравился весь этот спектакль, становящийся всё более и более похожим на дурной сон. Грохот рока. Жуткий вокалист, мелькающие лица не менее жутких остальных музыкантов. И это лицо тоже. Серебряные волосы. Чёрные губы, белые глаза…
Так вот где он раньше видел это лицо! Олаф всегда считал, что он чем-то похож на какого-то то ли актёра, то ли телеведущего. По крайней мере, он пару раз видел лицо, очень похожее на его собственное, по телевизору.
Девчонка осторожно и умело вставила линзы в глаза Олафу, и повернула его лицо так, что он посмотрел на себя в зеркало.
Это зеркало или плоский экран телевизора?
Олаф сглотнул. Он. Он. Вот этот, который там, в сине-чёрно-серебристом жидкокристаллическом мире. Он разбил границы и вышел в мир реальный. А где же тогда Олаф? Всё то же самое, только лет поменьше. Или же просто не сказывается тот образ жизни, который ведут рок-звёзды. Олаф хотел было повернуться к экрану, его неудержимо притягивала эта жуткая картинка. Его лицо у чужого, абсолютно незнакомого человека. Он даже не знает, как зовут этого гитариста. Что это за группа вообще. Кажется. То ли какой-то камень, то ли какая-то компьютерная игра. Вольфштайн, что ли?
- Здравствуй… - прошелестел голос хозяйки, ставший вдруг нежным и тёплым, словно лайковая перчатка. Этот голос резанул шею Олафа бритвой. Вроде бы здоровались уже…
- Привет, – промямлил Олаф и тяжко сглотнул.
- Рихард… - простонала девушка, повесившись на шею стриптизёра. Тот встал и снял её руки.
- Меня Олаф зовут.
- Ты Рихард. – рявкнула хозяйка, и на мгновение в её глазах блеснула сталь бритвы, и крупный, на голову выше неё, Олаф вздрогнул. Хорошо. Пусть будет Рихард. За деньги клиента хоть Адольф Гитлер.
- Привет. Я – Рихард.
- Рихард Круспе. Из раммштайна. – чётко произнесла хозяйка, глядя в самые зрачки Олафа.
- Привет. Я – Рихард Круспе из раммштайна…С авиабазы, что ли?
- Тупица. Это группа, а не городок. – прошипела девчонка, показав зубы.
Олаф почувствовал себя и вправду тупицей. Конечно. Не спроста же она врубила этот рок. Неспроста это лицо на экране…И в зеркале – точно такое же…Так вот как называется эта группа. Рамм. Штайн. Подходит…
- Рихард? – голос хозяйки изменился в одно мгновение. Нежное, невинное изумление, - как ты сюда попал?
- Ты же сама меня привезла…Кхм…То есть…Ну, если честно…
Олаф всегда был умным мальчиком. Госпожа хочет поиграть? Поиграем. Как в её хоромах мог оказаться гитарист известной рок-команды? Хм…А не всё ли равно? Она купила стриптизёра не для логических шарад. А для осуществления своей мечты. Какой-то пластмассовой и не серьёзной. Раз ей так хочется этого Рихарда – почему бы не сходить на концерт, не воспользоваться деньгами или связями своего папаши?
Да её мечта осуществилась бы раза три. Прямо в гримёрке, на столике перед зеркалом. Этот...как бишь его…Рихард, небось, и имени её не вспомнил бы на следующий день. Конечно, если бы поинтересовался. А «покупной» Рихард будет делать всё так, как ему говорит хозяйка. А иначе ему придётся мыть машины или работать в фаст-фуде, чтоб как-то выжить в хищном мегаполисе… Покупной Рихард никогда не сморщит носик и не велит охране избавить его от назойливого внимания какой-то оголтелой фанатки. Он никогда не скажет, что у него нет времени. Он будет говорить только то, что она хочет слышать. Ну давай поиграем по правилам твоего пластмассового мира, милая Барби.
- Дело в том, что ты мне сразу понравилась, - принялся играть Олаф, - я решил подождать тебя тут.
Девчонка не стала выяснять, как же «гитарист» пробрался в её комнату и с какой целью «решил подождать». Она протянула ему гитару, припрятанную возле постели. У этой гитары были точно такие же серебристые черепа на грифе, как на грифе гитары герра Круспе. Может быть (да и скорей всего) это – не точная копия инструмента лидер-гитариста группы Rammstein, но внешне очень похожа. А этой девчонке и не надо больше, чем просто внешнее сходство.
Приняв гитару от своей хозяйки, Олаф промямлил было «Но я не умею…» Как вдруг вовремя осёкся. Он ровным счётом ничего не понимал в подобных вещах, но всё же догадался, что электрогитара должна быть куда-то подключена. Ни одного шнура не вело от гитары к какому-либо подобию «блока питания» или к чему там эти штуки подключаются.
Олаф чувствовал, что его дела совсем плохи. С одной стороны алчный хозяин стрип-клуба, с другой – сумасшедшая бабёнка. Но пока, кажется, убивать его никто не собирается. Можно выиграть время. Как там по инструкции? Во всём соглашайтесь с сумасшедшими? Хорошо.
Мельком глянув ещё раз на экран, Олаф встал, как Рихард, сделал серьёзное, даже каменное лицо, как у Рихарда, выпрямил спину и односложно «заиграл» на выключенной гитаре, двигая только кистью руки. И стараясь попадать как раз в звук, доносящийся со всех сторон. Страх потихоньку стал пропадать. Даже забавно. В зеркале герр Круспе играет для какой-то девчонки на выключенной гитаре. И при этом играет на концерте. Два герра Круспе. И это ещё вопрос – кто из них настоящий. По крайней мере, один стоит в комнате, живой и осязаемый а другой – просто картинка на экране.
Девчонка смотрела на Олафа, широко распахнув блестящие от слёз глаза и чуть приоткрыв нежный рот. Потом она медленно расстегнула кофточку, забралась рукой себе в лифчик, потом под юбку. Олаф сглотнул. Продолжать «играть», или что? Ладно, пока никаких инструкций не поступало, значит, надо продолжать.
Чёрт побери, что она делает?... Она что… Мастурбирует просто глядя на него? Нет…чёрт побери, нет, не на него! А на его накрашенное лицо, на его плащ и выключенную гитару с серебряными черепушками и косточками. Точнее, на Него – на того, который живёт в другом мире. Просто смог выбраться и воспользовался чужим телом. Как в фильме «Привидение».
Боже…как самозабвенно она это делает… В редкой порнухе такое увидишь… Выгибает спинку, постанывает, закатывает глазки, покусывает нижнюю губу. Сучка. Олаф начал ощущать, что узкие брюки впиваются в его тело. А если представить этот ротик, обхватывающий его член? Горячий, мокрый, тесный…Музыка бьёт по почкам и позвоночнику, толчками гоняя кровь по телу. Олаф почти против воли стал прижимать гитару сильнее к себе. Кстати, этот, на экране, тоже прижимает гитару так, будто едва ли не кончает от собственной музыки. Интересно, а он возбуждается, когда играет? Музыка проникает в самый спинной мозг. Гитара вибрирует, прижатая к бёдрам… Да и к тому же, там тысячи визжащих самок! Энергия прёт через край, они все хотят его. Наверняка это ощутимо, когда стоишь на сцене, открытый такому количеству диких и голодных взглядов. Пожалуй, он бог. Бог, повелевающий этим морем. Посейдон с электрогитарой. И в то же самое время он просто жалкая жертва на алтаре его музыки.
Она кончила, громко застонав и медленно повалившись на постель, на которой сидела. Олаф будто очнулся от какого-то гипноза. Вовремя! А то мог бы и сам до оргазма домечтаться об её ротике. О тысячах ртов.
Герр Круспе опускает скуластое лицо, отворачиваясь. Чёрную помаду уже «съел» наполовину. Устал. Дышит чуть приоткрыв рот. Олаф тоже хватал ртом воздух.
- Рихард… - прошептала она, свернувшись клубочком.
Ещё секунду назад метавшийся от вожделения до отвращения к этой девчонке, Олаф почувствовал нечто вроде сострадания и даже ласки к ней. Бедная девочка, бедный брошенный ребёнок. Брошенный родителями, брошенный ею самой. Зачем она придумала себе этот фетиш, эту идею фикс, эту болезнь? Этого Круспе?
Олаф словно против воли глянул в зеркало. Рихард Круспе, гитарист раммштайна, глянул на него из зеркала и с экрана.
- Иди помойся. – глухо пробурчала она в подушку, не глядя на него. Вот и вернулась прежняя Хозяйка, всего пару мгновений назад бывшая просто страстно влюблённой романтичной девочкой. Жуткий вокалист ревёт с экрана. «Тоска, ты так жестока». Да, чёрт побери, ты прав, братец!
Олаф ринулся в ванную, и там сдирал с себя куски этого проклятого Круспе, жалея, что не с мясом, не с кровью. Спокойно, спокойно. Дурень, тебя же парни учили – никаких чувств к этой самке! Ни обиды, ни ненависти, ни жалости. Она платит. Ты танцуешь. Или занимаешься сексом. Секс – понятие растяжимое…Извращенка хренова. Дрочи сколько хочешь на своего Рихарда.
Олаф яростно скрёб свою голову, смывая серебро с волос. И злорадно думал, что уж с ним-то герр Круспе всегда рядом, а вот этой малолетней сучке придётся заплатить за то, чтоб лицезреть его, живого и «настоящего».

- Нет, что, правда? – Штэф чуть подался вперёд и хлопнул Олафа по плечу, - не, ну и шизофреничка! Что, прямо дрочила на тебя?
- Скажем так, на плащ и серебряные подтяжки. – угрюмо и сердито буркнул Олаф, потягивая из бутылки хольстен. Гадость. Но раз Штэф угощает…
- Мда, сколько работаю, никогда о таком не слышал…Хотя, помню, когда я начинал, то одна 50-летняя бабушка заставила меня трахать её, переодевшись Элвисом Пресли. Меняются времена, меняются кумиры, правда?
Берлин слепил глаза жестоким летним солнцем, в лёгкие вползало асфальтовое марево и пыль города. Мимо кафешки под открытым небом сновали пешеходы и машины. Сверкали стёкла очков и зеркалец заднего вида.
- Слушай, а я что, и правда так на него похож? – спросил Олаф, отхлёбывая ещё.
- Ну… - Штэф, слывший знатоком всего того, что можно обобщить под словом «рок», смерил Олафа оценивающим взглядом и вынес вердикт, - только если поработать над тобой немного. Ну-ка сядь вот так. И ногу закинь на ногу. Ага, вот так. А теперь скажи «и…эээммм»
- Чего?
- Ну скажи вот так, «и эмммм», прогнусавь немного.
- Я что, педик? – Олаф прыснул со смеху, настолько жест показался ему манерным.
- Не знаю, да и за этого Круспе поручиться не могу. Ну, давай, «иииии…эммммм»
- И эм.
- Ну что ты, в самом деле! – Штэфан состроил уморительную физиономию и передразнил Олафа.
Того несколько позабавил этот странный урок. И он повторил то, что так настойчиво вещал ему Штэф. Получилось недурно.
- Во! А то стеснялся чего-то! Молодца! Теперь надо бы тебе причесончик поменять, будешь тогда одно лицо, девки на улицах автограф просить будут! – Штэфан распалился не на шутку.
- Эй, да погоди ты, я же не хочу участвовать в шоу двойников! – осадил его Олаф, - я даже не хочу больше встречаться с той маньячкой, это было, надеюсь, всего один раз в моей жизни…
- Да ладно тебе, зато какую идею она подала тебе для выступлений! А то что, у нас один Отто имеет сценический имидж? Ковбой Мальборо, блин!
- Ты предлагаешь… - Олаф прищурился и чуть улыбнулся.
- ДА! Представляешь, как бабы будут писаться кипятком при виде извивающегося на шесте Рихарда из Rammstein! – радостно гаркнул Штэф, хлопнув Олафа по плечу, - я тебе помогу, у меня есть их диск, станцуешь так, что девки попередохнут просто!
Олаф широко улыбнулся, развеселившись. И то верно. Посмотрим ещё, кого тогда этот ублюдок Хейне будет считать своим лучшим стриптизёром и посмеет ли ещё хоть раз продать его очередной сумасшедшей девчонке…

- Какого ляда! – раздался грохот, и Густав запрыгал на одной ноге, потирая другую, которую он ушиб об электрогитару.
- Стояла себе в сторонке, никого не трогала! – бросил через плечо Олаф, почти не шевеля губами, на которые тщательно накладывал чёрную помаду.
За его спиной постепенно собиралась небольшая толпа танцоров. Они смотрели на его перевоплощение, словно на какое-нибудь шоу в театре уродцев. Только Вацлав угрюмо курил в уголочке на стуле.
- Олаф, быстро на сцену! – зашипел ворвавшийся в гримёрку директор, да так и замер на пороге.
- Это ещё что за маскарад? – проговорил он, когда Олаф поравнялся с ним, - ты что, хочешь, чтоб в мой клуб больше никогда никто не пришёл? Да тебя в тёмном переулке увидишь – поседеешь! Даю пять минут на то, чтоб умыться и привести себя в божеский вид, граф Дракула, мать твою…
Его лицо начало пунцоветь, но тут на помощь пришёл Штэф:
- Герр Хейне, он две недели этот номер репетировал! Вот увидите, всё будет отлично!
Директор, казалось, сейчас зафыркает, как рассерженный кот. Пожевав губами, он процедил:
- Ну ладно, поглядим. Учтите. Если у сцены не будет стоять хотя бы одна баба, уволю обоих!
Директор исчез. Олаф тяжко сглотнул и оглянулся на Штэфа. Тот поднял руку в жесте «коза», словно приветствуя кумира на рок-концерте. И Олаф шагнул за дверь.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Всё.
Шквал гитарного звука. Грохот басов. И на крошечной сцене стрип-клуба, рядом с шестом, на фоне переливающейся занавески – Рихард Круспе с никуда не подключённой электрогитарой в руках. На грифе – вырезанные из фольги и приклеенные черепа с костями. К старому кожаному плащу пришиты детальки детского конструктора, но если не знаешь, что это, нипочём не догадаешься. Серебристые брюки с лампасами стоили целого состояния. Швы слабенькие – чтоб было легче срывать. Но если невзначай ткань начнёт «сыпаться», придётся заказывать новые…
Олаф почему-то не думал сейчас ни о какой бытовухе. Им владела музыка. Упоительное ощущение гитарного грифа в руке. Это играет он. Это его музыка…
Женщины сперва вели себя довольно сдержанно, словно пробуя глазами на вкус новое лакомство. Некоторые не могли понять, в чём же «фишка». Но смутное узнавание пробиралось и в их затуманенные алкоголем, многократно перекрашенные головы…
Он отставляет гитару в сторону.
РАЗ! Восходит солнце!
Он рывком сбрасывает плащ.
ДВА! Восходит солнце!
Он растягивает серебристые подтяжки в стороны со своих плеч.
ТРИ! Оно – самая яркая звезда из всех!
Он берётся за ремень брюк.
Женщины бросаются к сцене, и он чувствует, как всё его естество тонет в тёплом, вязком, мускусном море их желания. Немного боязно, но он рывком сдирает с себя брюки, остаётся в одних берцах и чёрных плавках. Несколько женщин едва не подрались, протискиваясь к сцене, чтоб запихнуть в эти плавки пачку евро.
О да, они его любят. Он – кумир! Кумир… Кумир…
Звук гитары заставляет вибрировать каждую косточку в его теле. Он живёт этим звуком. Он сам – этот звук… Гул и грохот в голове. И сверкание драконьей чешуи…
- Молодец, господи боже мой, ты молодец! Просто молодчинка! – герр Хейне энергично тряс руку Олафа, когда тот, горячий, потный, с растёкшимся гримом, стоял в гримёрке, и блики от лампочек прыгали по его плечам и торсу.
- Никогда такого не видел! – повизгивал директор, - если тебе что-то нужно для твоего выступления, ты только скажи…
- Да, нужно, - неожиданно даже для самого себя, сказал Олаф, - парочку пирофонтанов.
- Хм…Сложно будет немного. Противопожарная безопасность и всё такое… - герр Хейне скосил глаза в сторону, но сразу же проговорил, хитро глянув на стриптизёра:
- Но мы что-нибудь придумаем…

Билет на концерт группы Rammstein стоит несколько дороже, чем ночь, проведённая в этом клубе. Кроме того, на концерте герр Круспе раздевается всего-лишь по пояс и уж конечно же не даёт ущипнуть себя за ягодицу. Без сомнения, этот клуб – гораздо более выгодное и заманчивое предложение, чем концерт, не так ли?
Олафа захватила эта игра. Всё-таки, правы были предки, жившие в пещерах и придававшие краске на лице и теле сакральное значение. Стоит накрасить губы чёрной помадой, а на волосы нанести серебряный гель – и меняется даже выражение лица, даже взгляд. И само собой говорится «И…эмммм» чуть в нос, чуть манерно. И словно само собой чуть приподнимается при ходьбе правое плечо.
Олафу удалось раздобыть диск под названием «Кинотеатр», собрание сочинений этих «поэтов огня». Странно, почему той девочке, имени которой он даже не узнал, так нравился именно имидж 98-го года? В принципе, в строгом костюме с бабочкой и с перчаткой на руке герр Круспе тоже выглядит неплохо. Жаль, интервью маловато. Интересно было бы перенять жесты. Может, что-то из мимики. Стоп. У него что, глаза косят? Да, есть немного…
Герр Круспе становился всё более живым и настоящим. И хотя половине самок в клубе было наплевать на тонкости сходства, Олаф сам стремился стать как можно более похожим на НЕГО. Игра. Игра. Очень интересная и захватывающая игра с самим собой в прятки. Смотри, Олаф. Вот он ты. А вот тебя нет, а есть герр Круспе. Но стоит пойти умыться и вынуть линзы – как герр Круспе исчезает, а ты возвращаешься на место!
Теперь он был уверен. Герр Круспе возбуждается от своей музыки. Потому что Олаф возбуждался. А ведь они так похожи…
- Олаф, эммм… - ставший за это время необычайно любезным директор отвёл Олафа в сторонку, ещё не до конца загримированного, и проговорил, словно выдавливая из себя слова, - я всё думал, как бы тебе сказать…
- Что случилось? Я использую слишком много пиротехники?
- Нет, нет. Твой номер вне конкуренции. Дело в том…М…Помнишь фроляйн Шпитц?
- Кого?...
- Ну, ту девушку, которая…
- Ах, конечно помню. – Олаф почувствовал, как между лопаток у него медленно поползли мурашки, царапая кожу коготочками.
- Она…
- Опять купила меня?
- Ты не понимаешь, Олаф! Она предлагает просто огромные деньги! – глаза директора стали похожими на щенячьи. Олаф наслаждался своим триумфом. ТЕПЕРЬ он может сказать НЕТ, и хозяину нечего будет ему возразить. Но что-то неодолимо подталкивало Олафа к противоположному ответу. И через минуту он вышел к ней.
Она была точно такой же, как месяц назад, когда он впервые встретились. Может быть, только глаза её стали жёстче.
И точно так же она поволокла его к своей шикарной машине, с таким же точно хозяйским видом плюхнулась на водительское сидение. Олаф ощущал какое-то нарастающее чувство дежа вю.
И только в своей комнате она словно дикая кошка метнулась к музыкальному центру, врубила его на полную мощность, а потом развернулась и со всего маху влепила Олафу пощёчину.
- Как ты посмел! Мерзавец! Как ты мог играть для кого-то другого?!!
Олаф остолбенел.
- Но…Это же просто шоу. Игра такая…
- Игра, ах, игра?! – визжала девушка, став похожей на фурию, - быстро вставь линзы, немедленно!
Олаф вспомнил первую встречу с ней. Вспомнил инструкции по общению с психами и бросился к коробочке с линзами. Грим стоял тут же, на столике у зеркала. И Олаф быстрыми, привычными движениями принялся превращаться в того, кого хотела видеть его госпожа.
- Рихард, никогда не смей больше! Никогда! – её горячий шёпот вонзился ему в ухо ядовитой спицей. Он медленно повернулся, погладив её по щеке, и мягко проговорил:
- Прости меня. Но…но ведь это моя работа… Я же всё-таки…музыкант. И…эммм…
Она медленно подняла на него свои глаза. Глаза, казалось, были стеклянными. Её пальцы скрючились на плече стриптизёра, и акриловые ногти впились в его кожу…

О, как она кричит! Мать умоляет, а отец бьёт меня. Я закрыл за собой дверь, чтоб меня не спрашивали о ней. И никто не верит мне, что я смертельно болен от горя и смрада.
Голос вокалиста выворачивает душу на изнанку. Он умеет плакать словами, а не голосом.
И как плачет соло-гитара! Яростно и злобно, словно по чему-то навек утерянному. Утерянному по своей вине.
Тонкое тело, жаркое и упругое, извивалось под Олафом в экстазе. Он чётко, размеренно и сильно покачивался вперёд-назад, упершись руками в подушку. Точно такие же руки – он уверен – точно такие же играли тогда, во время записи этой песни, на гитаре. Интересно, прикрывал ли герр Круспе глаза, когда занимался любовью со своей музыкой? Олаф не мог бороться с этим, и его глаза закрывались сами собой, а губы выпускали вздохи наслаждения. Музыка бьёт по почкам и спинному мозгу. Гитара бритвой вспарывает вены.
Там, у пианино, я стоял и слушал, как она играла
И от её игры дыхание моё замирало…
Но был под властью видения я,
Что она играет для одного меня…

- О Рихард, Риха…ааааххх...

Она лежала рядом, свернувшись в клубочек, и не шевелилась, не приказывала ему встать и уйти. И он не уходил. И боялся тронуть её. Он хотел вернуть себе своё имя. Хотел, чтоб она заставила его уйти или даже оскорбила. Но вернула бы таким образом ему его реальность. Ведь он – не Рихард. Но и не Олаф. До тех пор, пока ОНА не скажет ему об этом…
Она встала и бесшумно юркнула в ванную.
Олаф поднялся, осторожно вынул линзы и быстро покинул дом.

- Откуда ты узнала номер?... – Олаф ошарашено остановился так резко, что в него едва не врезалась какая-то дамочка с коляской, спешащая куда-то по своим делам.
- Некоторые вещи очень просто узнать, знаешь ли. – её насмешливый голос в трубке сотового, - я вот подумала, может, мы куда-нибудь сходим вечером?
- Я бы рад, но пока что я на мели… - на самом деле у Олафа были деньги, но он соврал, почти не отдавая себе отчёта. Отчёта в том, что он боялся этой встречи.
- Ничего, приглашаю я. – сказала она таким милым, земным голосом, что Олаф утратил бдительность, точнее, просто расслабился, - давай, чтоб ты не смущался, посидим где-нибудь в простом кафе.
- Ну…Эмм…Давай.
С этого дня что-то щёлкнуло. И он понял, что хочет видеть её как можно чаще. Если бы это было возможно – всегда. Он увидел её в простом свитере и джинсах, почти без косметики, милую и улыбающуюся. В машине не играла музыка. Наверное, она не слушала ничего, кроме Rammstein.
Он узнал её имя. Лили. Такое милое имя. Белое и нежное, как лепесток лилии. Всё это время у неё не было имени – ведь он не успевал спросить. Она пыталась называть его по имени. Но пару раз срывалась и называла его Рихардом.
В один из таких моментов, когда они сидели за столиком уличного кафе, к ним повернулось несколько девушек за соседним столиком, и одна из них переспросила:
- Рихард? Рихард Круспе?
- Нет, что вы! Я просто похож, наверное. – отшутился Олаф.
И поймал себя на мысли о том, что в горле сладкой ватой застряли слова «Да, это я». Как бы хотелось произнести их и понаблюдать за реакцией девушек. Но он промолчал. Точнее, сказал правду.
Правду?...
- С тобой всё хорошо? – Лили тронула его за плечо, и Олаф потряс головой.
- Да, всё в порядке, просто странные мысли в голову лезут…Лили. Я бы хотел спросить у тебя…Попросить. Эм…Я бы хотел побольше узнать об этом Рихарде Круспе.
На секунду на её лице вспыхнула радость, точнее – экстаз фанатички, но тучка недоверия мигом скрыла это болезненное сияние.
- Нет, правда! – кивнул Олаф, - мне и правда интересно знать про него как можно больше.
Она показала ему всё. Как заколдованная пещера, которая показывает сокровища только тому, кто сказал волшебные слова, так и она раскрыла перед Олафом все свои маленькие тайны. Папки в компьютере, распечатки из Интернета, видео, плакаты. Всё. Когда они лежали в постели, горячие и радостные, она рассказывала ему свои стихи и ночные мечтания о сильных, но чувствительных пальцах с длинными ногтями, покрытыми серебряным лаком. И она каждый раз просила Олафа хотя бы вставить линзы.
Когда он потерял своё имя, он так и не заметил. Просто однажды поймал себя на мысли о том, что его в который раз не коробит то, что она в экстазе кричит имя этого гитариста. Музыкальное сопровождение их интимных встреч и вовсе стало чем-то привычным. Только иногда продиралось в мозг через мускусно-солоноватую пелену. И тогда он понимал, что его не существует. Он растворён в этой музыке, в белых линзах, чёрных губах и серебряных ногтях, как сахар в чае.
И он понял это, когда сидел у себя дома и наигрывал что-то на недавно купленной гитаре. Когда он успел купить её? Зачем?
Отставив инструмент в сторону, Олаф вздрогнул и опустил голову, с силой потерев волосы руками.
Взгляд упёрся в босые ноги. Олаф пошевелил пальцами на них.
Интересно, а этот Рихард и на ногах ногти красит?...
Да будь он проклят!
Олаф вскочил, как ужаленный, и бросился к телефону.
- Лили? Я должен увидеть тебя! Да, я приеду сам!
Когда он ехал в автобусе, то не мешал клубиться в его голове странным мыслям. Он вспоминал одну историю, прочитанную в каком-то журнале, который дал ему Штэф. Говорят, таких историй было много. Двое братьев (кажется, оба были гитаристами) ушли из одной группы, разрушив её таким образом, и создали другую. И вот однажды на концерт пришёл какой-то сумасшедший, выпустил шесть пуль в голову одного из них и смертельно ранил другого, а также перестрелял кучу другого народа –секьюрити, менеджеров, фанатов. Перед глазами Олафа одна за другой плыли картины, перемешиваясь и сливаясь друг с другом. Полный зал народу, руки, воздетые вверх – целое море. И он – этот красивый и проклятый, трижды проклятый человек на сцене, управляет, властвует этим морем. Посейдон с гитарой. Его чёрные губы приоткрыты в экстазе. Нет, это Лили перед ним на коленях, ласкает его ртом, ничуть не стыдясь толпы. Сквозь толпу пробирается Олаф – в таком же точно плаще, в таких же линзах, с такими же губами, которые кривит хищная ухмылка. И вот он вскидывает пистолет. На секунду Круспе успевает увидеть блеск воронёной стали. И его красивое лицо разлетается на кровавые ошмётки.
Олаф улыбнулся своим фантазиям. Но встрепенулся. Приехал. Надо пересесть на другой автобус, а там дальше пешком до увенчанной чёрными остриями ограды.
- Рихард! – Олаф вздрагивает и резко оборачивается на зов.
Какая-то мамаша догоняет своё не в меру шустрое чадо и дёргает мальчишку за руку.
- Я тебе! Это что ещё такое, Рихард?!
Олаф сглотнул. Развернулся и бросился бегом с остановки.

Она впустила его. Отца опять не было дома. Его что, никогда не бывает дома?! Или она просит его «сходить в кино», пока она принимает своих любовников?
- Ревность! А-ха-ха-ха-ха-ха-ха! – доносится рёв сверху, из её комнаты.
Олаф бросается бегом по лестнице.
- Я имел твою бабу? Тогда убей меня и съешь меня всего! И оближи тарелку!
Он врывается в комнату.
- Ревность!
- Рихард, что с тобой? – шепчет она за его спиной, растерянная, даже немного напуганная.
Олаф развернулся к ней, цепко схватив за предплечья. Лили вздрогнула и рванулась назад, как испуганный зверёк, но он притянул её к себе и прорычал:
- Хватит!
- Что с тобой, Рихард? – прошептала она, быстро и мелко моргая.
- Я НЕ РИХАРД! – рявкнул он, - хватит, наигралась! Хочешь Рихарда – отправляйся на концерт, а потом соси у него в гримёрке! Может, и другие присоединятся, они таких, как ты, фанатичек, любят!
Лили смотрела на Олафа во все глаза, а он задыхался от собственного негодования, от ярости, и от любви. Неужели и сейчас она видит перед собой только своего Рихарда? Не накрашенного, не облачённого в чёрное и серебряное, ужасно злого, но РИХАРДА?
- Разве ты не понимаешь, что он – не настоящий? – проговорил Олаф чуть спокойнее, тяжело дыша, - то есть, конечно, он настоящий. Но ведь ты любишь не его. Ты любишь его образ. Его грим и костюм. А я – здесь, я настоящий. Я! Меня зовут Олаф! И я тебя люблю. Я, а не он! Он даже не подозревает о твоём существовании!
Лили зарыдала резко и громко, словно слёзы прорвались через плотину. Зарыдала не от ярости. Она стала похожей на беззащитного ребёнка, маленького и слабого. Олаф обнял её бережно, но крепко. Прижал к груди. Его сердце гулко билось где-то в горле, глаза горели, словно их пересушили феном. Олаф моргнул, и по его щеке скатилась слезинка.
Тиль всё ещё пел. Пел то ли об одинокой женщине, готовой на всё ради мужского внимания, то ли о сказочной лягушке-квакушке, которая страстно желает превратиться в принцессу, и потому целует всех попадающихся на пути мужчин. Но она горькая и отвратительная, поэтому её редко целуют…
Олаф лежал в постели, ощущая на своей груди тонкую ручку Лили. Под её маленькой ладошкой билось его сердце. Ему казалось, что если она захочет, то сможет сжать чуть посильнее и раздавить это сердце…
Потом она встала и подошла к медиа-центру. Плазменный экран пыхнул синим. И белое пятно ЕГО лица прорезало мозг Олафа хирургическим скальпелем. Белые глаза, мелькнувшие на долю секунды в кадре, пришпилили Олафа к кровати, как жалкого жучка. Он сглотнул, чувствуя, как немеют скулы.
Лили посидела перед экраном пару минут, потом встала и, спокойная и весёлая, не спеша отправилась в ванную.
Олаф резко поднялся и со стуком опустил пятки на пол. В этой истории не обойтись без чьей-то смерти. он был решительным и ничего не понимающим. Он превратился в робота. Сине-чёрно-серебристого киборга с экрана. Он словно наблюдал за собой со стороны. Все движения – чётко выверены, точны и неумолимы, как тиканье бомбы с часовым механизмом.
Сперва Олаф подпёр дверь ванной стулом. Потом шагнул к её компьютеру. Он хорошо знал месторасположение всех папок с НИМ.
Удалить?
О да, конечно же! К чёртовой матери!
Очистить корзину?
Разумеется! Чтоб даже духу его не было! Всё, всё к чертям!
Диски крошились в его руках, жалобно тренькая на прощание. Все-все-все, какие нашёл. Острые осколки разлетались в стороны, грозя угодить в глаз. С кассетами всё оказалось проще. Олаф рвал, тянул, разматывал плёнку, чушь рычал, когда от натяжения она становилась тонкая и твёрдая, как нитка. Но рвалась. Бумага – ещё проще! В клочья эти плакаты и распечатки! В клочья! И швырнуть разноцветное конфетти с балкона! Олаф ликовал, почти смеялся. Ему казалось, что он подрался с Рихардом, и победил. Да, тот резал его ладони и впивался в пальцы. Но что он мог поделать?
- Эй… - раздалось из-за двери ванной. Ручка задёргалась.
- ЭЙ! – Лили словно догадалась обо всём и закричала истошно, яростно, настойчиво принялась ломиться в дверь, - выпусти меня! Что ты там делаешь?
- Да, да, секундочку! – Олаф испытывал эйфорию, почти экстаз, когда дорогой видео-проигрыватель выплюнул в его руки кассету. Когда она с хрустом смялась и сломалась об его колено, Олаф захохотал.
Он не ощущал того, что все эти вещи можно вернуть. Диски и кассеты – купить. Файлы -восстановить даже после удаления из корзины. Распечатки из Интернета - снова распечатать. Плакаты найти также не составит труда. Но сейчас Олаф ощущал только свою реальность. Реальность себя, своего тела. И реальность своей победы. Рихард умер. Олаф убил Рихарда.
Лили кричала и билась в дверь, Олаф выпустил её, спокойный и великодушный, как барин. Вылетев из ванной, мокрая, кое-как укутанная в полотенце, девушка замерла посреди комнаты. Её остекленевшие глаза скользили по изувеченным кассетам и осколкам дисков. Чёрно-белая рябь на широкомасштабном экране казалась чуть колышущимся от ветра погребальным саваном.
- Рихард… - пискнула она, падая на колени. Потом согнулась пополам и, вцепившись в лицо, заревела. Не заплакала, не зарыдала, а заревела диким раненым зверем.
Олаф чуть отшатнулся. Сперва он почувствовал острое желание броситься прочь отсюда. Прочь от этой сумасшедшей девчонки. Прочь от осколков и клубков плёнки. Это – переломанные кости и вывороченные кишки… Но вместо этого он бросился к девушке, обнял её и прижал к себе, зашептав словно в горячке:
- Я твой Рихард, я! Забудь про него! Я же рядом. Зачем тебе он?
Лили подняла глаза. Круглые, мокрые, похожие на рыбьи. И такие же бессмысленные. Казалось, она молчит целую вечность. И целую вечность Олаф гладил её по волосам и смотрел в её остановившиеся глаза. Это сейчас она такая. Но потом она поймёт. Она научится жить без Рихарда. Сначала – с его муляжом, а потом, со временем, поймёт, что никакой это не муляж, а живой человек, у которого есть имя и сердце.
- Я твой Рихард, - прошептал он, коснувшись губами её щеки.
Да, она на всю голову помешанная. И он, только он один может её спасти. Сначала – схоронившись под шкурой Рихарда, а потом, когда придёт время, он сбросит её. И Лили полюбит его без этой шкуры.
- Тогда, - проговорила она на выдохе, - сыграй для меня…В последний раз.
Она посмотрела на Олафа чуть тоскливо, просительно и так трогательно, что он не мог не улыбнуться ей тёплой, ласковой улыбкой. Конечно, он «сыграет». И это станет началом конца дурацкого маскарада.
Олаф накинул футуристический плащ, наскоро вставил линзы и даже намазал волосы остатками геля. Пусть он в последний раз побудет для неё Рихардом. Зато потом – больше никогда…
Он взял в руки гитару и встал напротив Лили. Она медленно поднялась, подняв на него улыбающееся, немного кукольное лицо. В каком-то дурацком фильме ужасов у какой-то куклы было точно такое же выражение…
Олаф не успел понять, почему он не удержался на месте, когда Лили с разбегу пихнула его в грудь. Словно автомобиль, застрявший на рельсах и сбитый поездом, он попятился, ударился спиной о мгновенно распахнувшиеся двери балкона. Крохотного балкончика. Меньше половины шага – и сразу перила. Упёрлись в бедро. Силой инерции – через них. Вниз. С треском рвётся плащ, что-то ржаво скребётся внутри. Небо над головой. И тут Олаф осознал, что через его тело прошли тонкие копья чугунной ограды. Они торчат из его груди, устремившись вверх, к небу.
Олаф лишь судорожно вздохнул, не успевая закричать. Внутри разлилась лава. Она затопила его рот, сжала горло, ударила в мозг и выжгла глаза.

На самом деле она постоянно скрывала последнюю букву своего имени, которую ей приписал безумный папаша, помешанный на магии и Талмуде.
Лилит смотрела на раскинувшее руки в стороны тело Олафа, медленно съезжающее под тяжестью собственного веса по прутьям ограды.
Его белые глаза стеклянно таращились ей в лицо. Вздохнув, Лилит спокойно направилась к телефону.
Полиции она скажет, что её дружок покончил с собой во время выяснения отношений с ней, просто сбрендив на почве своей похожести на герра Круспе. Это подтвердят все его знакомые. А потом она найдёт себе другую игрушку вместо Рихарда.
Кажется, Тиля из того же клуба зовут Вацлавом?

13.11.05

@темы: Other Draw's fics

URL
   

главная