Draw's Rammslash World

20:07 

Человек человеку волк

Schloss Cottenau
Название: Человек человеку волк
Фандом: Rammstein
Пейринг:
Жанр: ANGST, AU, DEATHFIC, NON-CON
Рейтинг: NC-21

Птицы замолкли на некоторое время, испуганные чуждыми лесу звуками, но вскоре снова подали голоса, будто ничего не произошло. Солнце рваными золотыми лоскутками лежало на дороге, провалившись сквозь решето зелёных крон. Всё так же безмятежно дышало лето, чуть хмурое и огорчённое чем-то, а на пыльной грунтовке то тут, то там валялись распростёртые тела в серой форме.
- Хэндэ хох, собака, бросай оружие, мать твою! Хэндэ хох!
Они стоят, напряжённые, как готовые к драке звери, один – похожий на лешего, и другой – подтянутый, стальной и с прозрачными серыми глазами.
Оба целятся друг в друга из оружия. Лесной человек – из обычной двустволки, а стальной – из пистолета. Кусты зашуршали, и на дорогу с пригорка спустилось ещё несколько человек в потрёпанных грязных майках, все они направили на единственного выжившего из колонны оружие и орали одно и то же: «Хэндэ хох!»
Их было слишком много, прозрачные стальные глаза метались от одного к другому, стальная рука дрогнула. Вместо того чтоб взлететь к виску, «вальтер» упал в пыль. Чертверо «леших» налетели на замершего и растерянного молодого офицера Рейха, повалили его и принялись пинать ногами. Он мог только поднимать руки, защищая голову и жмуриться.
- Пашка, руки ему вяжи, суке этой!
Один из партизан, перекинув за спину автомат, ловко связал замершего немца. Потом его рывком подняли на ноги и поволокли в заросли буйного русского леса. Через минуту ничто не напоминало о перестрелке. Птицы щебетали, а на серых окровавленных мундирах лежали лоскутки солнечного света.

- Сколько вас? Где вы базируетесь?
Пощёчина.
- Я тебя спрашиваю, собака!
Пощёчина.
Тот же вопрос по-немецки, который задаёт уже другой человек – тощий, в треснувших круглых очках, немного похожий на выбравшуюся из канавы крысу.
Снова пощёчина. Серые глаза смотрят в пол. Красиво очерченные крупные губы сжаты.
Ещё двое стоят чуть позади – один маленький и юркий, а другой наоборот длинный, весь состоящий из плавных линий. Похожий на Дон или Волгу. Или любую другую полноводную реку, катящую свои волны через русские равнины.
Маленькая землянка. Розовеющее небо в разрывах лесных крон. Тишина. Только вопли на чужом языке и фразы на родном, но с сильным акцентом. И звонкие пощёчины. Скоро от них лопнет кожа на пылающих щеках. Сначала били кулаком в челюсть, даже выбили зуб. Но от таких ударов немец, несмотря на свои габариты, едва не валился на бок и подолгу приходил в себя. Но как удары, так и пощёчины не могли развязать ему язык.
- Вот скотина. В героя поиграть вздумал! – усмехнулся вихрастый черноволосый парень с ярко-голубыми глазами, который допрашивал пленника.
- Может, он немой, а? – предположил маленький. Тот, кого звали Пашкой.
Немец переводил глаза с одного на другого и бросал взгляд на тощего очкарика, словно надеясь, что тот объяснит ему всё. Но очкарик лишь поглядывал на своих товарищей. Длинный и вовсе молчал, перебирая детали разобранного «вальтера».
- Крыс, переведи ему. Если он сейчас же не расскажет всё, то мы ему хрен отрежем, а потом зароем в землю живьём. – раздражённо сказал голубоглазый.
- Когда ты уже свои зоновские привычки оставишь, а! – прошипел очкарик, к которому обращался тот, - так трудно запомнить простое русское имя Фёдор?
- Давай-давай, простой русский человек, переводи ему. – осклабился голубоглазый, особенно ехидно напирая на слово «русский». Пашка и длинный едва заметно хихикали. Достаточно было одного взгляда на лицо Фёдора-Крыса, с его выдающимся и специфическим профилем, чтоб усомниться в его национальной принадлежности «по паспорту».
Явно раздражённый, Крыс повернулся к пленнику и заговорил по-немецки. Серые глаза теперь смотрели не в пол, а вперёд.
- Ну, прочувствовал? – подмигнул немцу голубоглазый.
Тот сглотнул, стараясь сделать это как можно незаметнее. И не издал ни единого звука.
- Нет, ну что ты прикажешь с ним делать! – оскалил прокуренные зубы в ухмылке голубоглазый, - Олег, давай, собирай его пистолет, из него же и пристрелим, чего свои патроны переводить!
Длинный, даже не поворачиваясь к окликнувшему его бесспорному вожаку в этой лесной стае, принялся собирать «вальтер» обратно. Немец метнул взгляд к очкарику с простым русским именем. Тот сказал по-немецки:
- У тебя последний шанс сказать. Иначе умрёшь.
- Ich bin der Deutsche Officer. – был ответ. Чуть скрипучий и хриплый то ли от боли в разбитой челюсти, то ли даже от страха, голос привлёк внимание голубоглазого.
- Опа! Запела пташечка! Крыс, чего он тявкнул-то?
- Фигурально выражаясь, он послал нас на хер. – ответил Крыс, поправив очки.
- Ну что ж. Одним фрицем меньше. Давайте во двор его вытащим, не тут же мозги его разбрызгивать...
- Эй, Богдан, зачем же переводить такую красоту? – осклабился Пашка, улыбнувшись масляно и гаденько.
- Что, на зоне ворят не допетушил? – заржал в ответ голубоглазый, которого звали Богданом. Однако странная полушутка Пашки покоробила всех.
Бывшие штрафбатовцы, а ныне – партизаны, они хоть и не были слишком шокированы, всё же не могли до конца привыкнуть к привычкам матёрого уголовника, с которым были знакомы не один год. Пашка не только не скрывал, каким наказаниям подвергал на зоне молодых беззащитных новичков, но даже, кажется, гордился этим. Немец, здоровенный и мускулистый, сильно отличался от тщедушных цыганят, попадавшихся на воровстве. Но для Пашки он от «ворят» ничем не отличался. Даже молчаливый Олег с интересом глянул на приятеля и на пленника, словно сравнивая их габариты. Если немца развязать и дать возможность защищаться, то ещё не известно, кто кого «опустит». Но немец связан, окружён четырьмя вооружёнными людьми. Если только это не очередная шуточка Пашки, человека довольно неординарного, то у пленника нет шансов.
Тем временем Пашка приблизился к стоящему на коленях немцу и взял его за подбородок, приподнимая к себе скуластое точёное лицо. Заскорузлый палец и грязным ногтем прошёлся по мягким губам. Серые глаза поднялись вверх. Сначала робко, а потом смело уставившись на невысокого, крепко сбитого человечка.
- Вы поглядите, какая Машка. Не жалко стрелять-то? – проговорил Пашка, растянув губы в улыбке.
- Слышь, Паха, ты это... – начал было Богдан, улыбка которого стала какой-то натужной и ломаной.
- Да ладно, в первый раз, что ли?
- Тут вам не зона, товарищ Хиршев! – фыркнул Крыс, демонстративно отходя к противоположной стене. А может и не демонстративно, а только из соображений личной безопасности. Пашка был импульсивен и непредсказуем.
- Ну не зона. У меня бабы не было уж не помню сколько! – Пашка вовсе не оправдывался, он словно растягивал предстоящее удовольствие. Странное и гадкое, лично его удовольствие.
- А тут такая курва...
Пашка абсолютно не стесняясь стал расстёгивать ремень.
Глаза немца округлились.
- Да ладно, шуточки твои. Пристрелим его и всего делов! – Богдан шагнул было в его сторону, но Пашка схватил немца за тёмно-русые волосы на затылке и пригнул его голову к своему паху. С лица Пашки сползла привычная ехидная ухмылочка. Немец рванулся назад, когда в лицо ему пахнуло перепрелым теплом немытого человеческого тела. Мужского тела.
Пашка рывком вернул его голову на место. И приставил к виску немца его же собственный пистолет.
- А ну не рыпайся, мозги вынесу! Соси давай, сука...
Голос его чуть охрип. Но руки не дрожали. Они у Пашки никогда не дрожали.
- Ты что, и правда его...того...будешь...ну? – проговорил Богдан, чуть сморщив нос.
- Отвянь, не мешай, девочка попалась не из смирных.
Немец взвыл, сплошным потоком полилась немецкая речь. Надрывная, яростная.
- Крыс, чего он, просит сразу в жопу?
- Он говорит, что ты и все мы в общей сложности свиньи и грязные вонючие животные. – устало и немного раздражённо ответил очкарик. Но при этом следил за борьбой немецкого офицера и советского уголовника с нарастающим интересом.
- Да уж, всякими шампунями не моемся, - оскалился Пашка, запихивая немцу в рот свой крепкий член, - ну-ка соси, и не вздумай кусать, а то кишки свои жрать будешь!
Крыс сказал по-немецки:
- Лучше не сопротивляйся.
Немец сопротивлялся как мог и сколько мог, кашлял и давился грязным членом, жмурился, рычал и чуть подвывал, пытаясь отвернуться и выплюнуть эту упругую, солоновато-пряную гадость. От Пашки оказалось не так-то легко вырваться, особенно когда в ухо уткнулось холодное дуло. С каждым движением бёдер врага сопротивление немца всё ослаблялось. Он старался открыть рот шире, чтоб тонкая, скользкая от смазки кожица не прикасалась к языку, но от этого член проникал всё глубже. Пашка тихонько мурлыкал или рычал, улыбаясь уже более снисходительно, победно и хищно. Тот факт, что он так унизил офицера Рейха перекрывал абсолютное неумение и нежелание этого офицера ублажать своего мучителя.
- Вот умница, хорошая девочка... – хрипло проговорил Пашка, отпустив волосы немца и погладив его по щеке. Тот немедленно отшатнулся назад, но в этот момент в лицо ему плеснуло что-то белесое и горячее. Немец дёрнулся словно от выстрела в спину, искривил губы в гримасе отвращения и несколько раз выкрикнул что-то на своём родном языке.
- Что, в любви признаётся? – кивнул Пашка Крысу, блаженно улыбаясь, и захохотал.
- Напротив. Говорит, что ты грязная свинья. Просит застрелить его.
- Это чуть позже. Ну что, мужики, девочка никому не нужна? Сосёт не ахти, но...- Пашка погладил немца по голове, и тот внезапно взревел и пихнул его плечом в колено так, что тот свалился на пол. Словно забыв о том, что руки его связаны за спиной, пленник всей своей немалой массой навалился на врага и попытался даже впиться ему зубами в горло. Пашка с размаху ударил его рукоятью пистолета в скулу. Пленник скатился на пол. Поднявшись, Пашка стал пинать немца и материться так, что даже бывший сокамерник – Богдан – смутился.
Олег поднялся, подошёл и положил ладонь на плечо Пашке.
- Ну хватит, что ты в самом деле!
- Мужики, да что вы все за него заступаетесь? – Пашка повернулся к троим приятелям, всплеснув руками, - это же фриц, да их мочить надо, как собак бешеных! Ему мало ещё! Да я эту суку выебу как шлюху последнюю!
- Ну извини, устроить вам интим не можем, придётся тебе его при нас, - осклабился Богдан, в глазах которого заблестело что-то похожее на древний полуживотный инстинкт, - а то ведь вон какой он дикий.
- Хех. Ну можно и при вас! – Пашка без какого бы то ни было смущения принялся восстанавливать эрекцию чёткими и короткими движениями руки.
Олег без всякого понукания приподнял немца с полу и завалил его животом на лавку. Немец снова заорал и принялся извиваться всем телом. Олег не мог сравниться с ним мышечной массой, но всё же сумел удержать его. На губах тихого и спокойного с виду человека змеилась усмешка. Достаточно было кому-то одному доказать своими действиями ничтожность человеческой морали, как оковы предрассудков упали со всех прочих. Богдан охотно схватил немца за шею, крепко прижав его лицо к своему животу так, что пленник не мог повернуть голову. Пашка уже хозяйничал позади, стягивая с немецкого офицера галифе и белоснежное бельё.
- Извращенцы. – фыркнул Крыс, скрестив руки на груди и привалившись к стене. Белое гладкое бедро мелькало среди тёмных засаленных штанов. Подвывание и проклятия на немецком перемешивались со смехом и исконно русскими непечатными словами. В крохотном помещении пахло плотью и страхом.
Возня длилась с минуту или около того. Потом немец взвыл. Яростно и жалобно. Его крики приглушал живот Богдана, в который насильно было уткнуто испачканное кровью и спермой лицо. Пашка двигал бедрами жестко и резко, с каждым движением спина немца изгибалась, пальцы связанных рук кривились, а разведённые в стороны ноги изредка постукивали носками сапог по земляному полу. Немец плакал и взвывал. Невнятные ругательства на немецком становились всё тише. Осталось только поскрипывание лавки, напряжённое дыхание удерживающих сопротивляющуюся жертву Олега и Богдана и Пашки, который приоткрывал рот, шумно выдыхая, и изредка приговаривал:
- Вот умница... Ты моя хорошая...
Тело немца расслабилось. Наблюдающий в сторонке Крыс мог видеть потускневший серый глаз и чуть приоткрытые распухшие от побоев губы немца. Пашка запрокинул голову и кончил с протяжным выдохом. Немец молчал и не издавал ни звука.
Когда Олег и Богдан отпустили его, он скатился на пол безвольным мешком.
Он выглядел нелепо и гротескно в полутёмной комнатушке, со спущенными штанами, грязный и потрепанный, в окружении ещё более грязных партизан.
- Хорошая Машка. Подохла, что ль? – Пашка обошёл неподвижную жертву кругом, лицо его было несколько рассеянным. Присев на корточки, он легонько похлопал немца по щекам. В серых глазах дрожал свет. Губы чуть приоткрывались.
- Жив, - Пашка почти ласково улыбнулся, - давайте, мужики, пока тепленький. И пока Толян не пришёл. А то начнётся опять мозгоёбство.
Член Богдана давно топорщился в штанах. Точёное арийское лицо упиралось ему почти в пах, когда каждый толчок Пашкиных бёдер заставлял это лицо прижиматься ещё плотнее... Это не мужчина, это даже не вражеский солдат. Это безликая и бесправная «машка». Теперь смирная и горячая. Жаль, что не девственницей досталась. Зато меньше трудностей.
Безвольное тело свалили на лавку, Олег сел перед немцем, расстёгивая свои брюки, Богдан порывисто и бегло пристроился сзади. Член Олега скользнул в чуть приоткрытый рот. Потом Богдан не без некоторой заминки втиснул свой член в немца, выдохнув от этого ощущения. Сейчас, после долгого вынужденного «голодания» это кажется не только лучше онанизма, но и лучше любой женщины.
Немец, кажется, хотел просто перестать дышать. Его слюна, которую он словно отказывался проглатывать, стекала по члену Олега, который несильными подзатыльниками старался заставить немца сжать губы плотнее.
Пашка соорудил самокрутку и прикурил от спички. То и дело лукавенько поглядывая на моралиста-Крыса, который, несмотря на показную брезгливость, всё же не выходил из землянки и очень внимательно следил за всем, что творилось на лавке, он произнёс:
- Так и будешь зырить? Присоединяйся, халява! Девочка уже покладистая.
Богдан неистово вгонял свой член в аморфного немца, который прикрывал глаза и всё так же молчал.
- А, сука... – сладко улыбался Богдан, ускоряя темп ещё больше. Немец едва слышно заскулил.
Олег повернулся к Крысу и буркнул:
- Скажи ему, что если не будет сосать нормально, я его так оттрахаю, что жопа треснет!
Крыс вздохнул и ограничился парой фраз на немецком. Эффекта не последовало. Скорей всего, немец просто ничего не слышал и не понимал. Его глаза то и дело закатывались.
Кончая, Богдан даже привстал. Потом коротко и сильно выдохнул и отошёл, уступая место Олегу. Тот плюнул в ладонь, смазав свой член слюной. Немец никак не отреагировал на очередное проникновение. Даже не открыл глаз.
- Да шибче его, Олежка, шибче! – подбадривал Пашка, - чего его жалеть-то, фрица?
Олег не жалел. Кажется, он единственный из всех присутствующих не забывал, кто же именно валяется сейчас на лавке, морально раздавленный, униженный, желающий только скорейшей смерти. Эта скотина за всё сполна получит. За каждую бомбу, за каждый лагерь...
Тело немца стало податливым и мягким. Член Олега ходил туда-сюда уже легче. Гладко, горячо и безумно хорошо. Особенно хорошо от того, что это – фриц. Вот если бы он сейчас что-нибудь сказал по-своему. Услышать бы его речь, его тусклый, убитый голос. Немецкий язык...
Чувствуя скорую разрядку, Олег быстро вытащил член, и сперма брызнула на спину немца, на серый офицерский китель. Вот так вот тебе, Империя.
- Ну, Крыс, так и будешь строить из себя правильного человека? – хохотнул Пашка, вставая и снова подходя к немцу, - иди сюда. Это не сложно совсем. Как в бабу.
Он чуть приподнял за волосы голову немца. Тот тихо застонал.
- Хех. Небось, понравилось... – Пашка легонько похлопал немца по щеке, - или, Крысушка, ты бы сам хотел, чтоб он тебе засандалил?
Пашка попытался перевернуть немца, но это оказалось не так-то легко сделать. Догадавшись о намерениях приятеля, Богдан поспешил помочь. Всем четверым предстало немного неожиданное зрелище. Член немца стоял.
- Ха-ха! Я ж говорил, что ему понравилось! – заржал Пашка, сграбастав член пленника в ладонь. Немец скривил губы и жалобно простонал что-то.
- Да ладно тебе ломаться, кукла! Хоть перед смертью получишь удовольствие.
Пашка вынул изо рта зажёванную самокрутку и сунул её в рот немцу.
- На, покури. Вот так.
Губы немца обхватили цигарку, ресницы дрогнули, опускаясь и скрывая мутные глаза.
Пашка посмеивался, грубовато теребя член немца. Поглядывая на Крыса.
Крыс решительно мотнул головой и двинулся к выходу.
На пороге он нос к носу столкнулся со здоровенным человеком, которого в темноте можно было бы спутать с медведем.
Обросший, с упавшей на глаза седеющей прядью, он всегда выглядел угрожающе. С ним редко кто говорил. И ему редко задавали вопросы. Даже на зоне никто не спрашивал, за что он «мотает». И без вопросов чувствовалась его сила хищника. Не убийцы, а хищника, который никогда не убивает просто так... С ним никто никогда не спорил. Но при этом он не стремился быть вожаком в стае.
- А вот и Толян. Всё самое интересное опять пропустил. – проговорил Пашка, улыбаясь во весь рот.
Аккуратно свалив на грубый деревянный стол несколько заячьих тушек, Толян медленно прошёлся по комнатке. Остановился перед лавкой. Обвёл всех своим привычным тяжёлым взглядом и спросил своим низким, чуть рычащим голосом:
- Это чего вы делали?
- Да вот суку допрашивали. – ответил Пашка, усиленно борясь с нотками робости в голосе.
- Да уж, вонь от вашего допроса ажно на улице почуять можно... Охренели совсем?
Немец чуть приоткрыл глаза, выронил самокрутку, и Пашка невозмутимо подобрал её и закурил снова.
- Нет, вот ты мне разъясни, - начал он, сунув руки в карманы и чуть выпятив подбородок вперёд, - что такого в том, что мы опустили вражью суку? Туда ему и дорога.
Толян похлопал немца по щекам, тот приоткрыл глаза. Взгляд плавал по лицам, тонул в душном воздухе.
- Застрелите его, чтоб не мучался. – проговорил Толян, выходя из землянки и прихватив добычу, которую ловко освежует в считанные минуты.
Некоторое время все молчали и поглядывали друг на друга. Крыс мялся на пороге, борясь с искушением остаться. Что и говорить, а всё случившееся взбудоражило его застоявшиеся желания. Настолько застоявшиеся, что не ощущалось большой разницы между мужчиной и женщиной. Женщины далеко, в деревне. Через весь лес тащиться, а потом ещё и полем. Говорят, там мин полно. А тут, на лавке... Как сказал Пашка, «такая красота». Крыс не умел разбираться в мужской красоте, как и большинство мужчин. Он мог лишь находить какие-то женские черты в мужчине. В немце таких черт было не так много. Но если присмотреться...
Особенно воображение Крыса захватили губы пленника. Когда тот кричал, было хорошо видно, какой же большой у него рот...
- Ну, мужики, ещё по кругу? – Пашка выкинул окурок в крохотное прорубленное оконце. Пока ещё люди не пришли в себя, а оставались волками, нужно пользоваться моментом. И раскинувшимся на лавке, покорным телом.
То ли рассудок немца помутился, то ли и вправду он начал испытывать какое-то странное, извращённое удовольствие, но он ничуть не сопротивлялся, когда его снова перевернули на живот. Утолив первый голод, мужички действовали уже аккуратнее. И Крыс с лёгкой улыбкой наблюдал, как подрагивают ресницы немца, и как приподнимаются, а потом хмурятся его брови. Пашке не приходилось понукать его, широкая грязная ладонь просто лежала на шее немца, а не заставляла его наклонить голову ниже. Губы обхватывали член уже плотнее. Богдан наваливался на «машку» всем телом, проникая так глубоко, как только мог. Олег быстро занял место Пашки, когда тот заменил Богдана. По его члену стекала сперма Пашки, которую немец не успел выплюнуть или проглотить.
Крыс долго взвешивал все «за» и «против». Но больше терпеть, наконец, не смог.
Не так часто перепадало Крысу подобное удовольствие с женщинами на воле. В тюрьме и на зоне – уж тем более. Нельзя было и предположить, что это на самом деле так хорошо! Тем более сейчас, когда из немца вышибли остатки гордости и чести... У него сильные, мокрые губы... Сильный язык. Он, кажется, даже играет его кончиком с уздечкой члена Крыса.
- Что, вкатывает? – отрывисто выдохнул Пашка, размеренно покачиваясь взад-вперёд и упираясь руками в лавку, а изредка и похлопывая немца по бедру.
- Мгу... – Крыс зажмурился, чувствуя приближающийся оргазм.
- Мать вашу, я, кажется, сказал, чтоб вы прекратили его петушить и пристрелили! – раздался с порога чуть раздражённый голос Толяна.
Все обернулись к нему. Крыс мгновенно выскользнул от немца, а Пашка нагло продолжал.
Толян походя отпихнул его прочь, словно смёл веником котёнка. Потом поставил на ноги немца, натянув на него галифе, и поволок наружу из землянки, бурча при этом:
- Совсем облик человечий потеряли! Петушня, бля...
Пашка сорвался с места быстрым шагом, на ходу выкрикивая:
- Ты кого петушнёй назвал?
Толян резко обернулся. Из-под серебристой пряди сверкнул глаз. Пашка остановился и понял, что совершил ошибку. Теперь ему нужно как-то выпутаться из ситуации. По всем законам зоны, он не должен прощать оскорбления, иначе он позволит опустить себя морально. В некоторых случаях это даже хуже, чем физически. Но драться с Толяном – это самоубийство. Говорят, он людей душил голыми руками... Пашка резко вспомнил слова Крыса о том, что тут – не зона. Может, пора использовать этот факт в свою пользу?
Факт использовался в пользу Пашки как-то сам собой. Толян просто развернулся и вышел.
На улице он подтащил немца к бочке с водой и грубовато смыл грязь с его лица, зачерпывая воду в пригоршню, сравнимую с небольшим ковшиком, и с силой растирая по коже пленника. Тот молча терпел не слишком бережное обращение.
Потом Толян усадил его на старую колоду и заглянул в глаза.
- Ну, живой?
Немец некоторое время сидел, низко склонив голову, потом приподнял лицо и чётко произнёс:
- Danke…
- Да не за что, - по-русски буркнул в ответ Толян, который знал несколько самых дежурных фраз по-немецки. Зачем – не понятно. Всем остальным – ну, кроме Крыса с институтским образованием – хватало двух фраз: «хэндэ хох» и «Гитлер капут».
Толян неожиданно заметил на земле маленькую черно-белую фотографию. Вероятно, выпала из кителя немца. Поднял, рассмотрел. Широко улыбающаяся девчушка лет пяти. Толян тоже улыбнулся широко и ласково.
- Дочка? – спросил он, протягивая фотографию немецкому офицеру. Тот улыбнулся так, будто не было только что всех этих истязаний, будто он сейчас не в плену и не доживает свои последние минуты. Дочка заставляла забыть обо всех невзгодах. Как маленький ангел-хранитель.
- Ja. Tochte. Kihra…
- Кирой звать? У меня тоже дочки две. Младшенькая – вот как твоя годками. Машка.
Немец дернулся и побледнел так резко, будто ему внезапно выстрелили в затылок. Толян быстро сообразил, что так напугало немца и поспешил жестами показать «лялю».
- Да дочку мою младшую Машкой звать. Маша. Машутка. Ну, дочка. Уа-уа.
Немец смотрел на Толяна широко раскрытыми глазами. Но потом успокоился, поняв, что этот воистину «русский медведь» не собирается его снова насиловать.
Толян сел рядом на колоду, закурил. Достал ещё одну сигаретку, сунув её в рот немцу. Прикурил ему.
- А жена-то есть у тебя? Ну, фрау есть?
- Ja. Karen. – коротко ответил немец, ещё немного улыбаясь. Воспоминания о семье унесли его далеко отсюда. Далеко от грязных мужиков и от войны. В небольшой городок, в маленький домик с палисадом. Там было много сирени. И паутины. Кира ужасно боялась пауков и всегда просила папу нарвать ей сирени. Это была необычная, белая сирень. Воспоминания прервала непонятная речь.
- А у меня жены нет. Курвой она оказалась. С председателем кувыркалась. Вот я их обоих...и того...
Толян вздохнул, тоже спасаясь от войны своими воспоминаниями. Только не теми, которые были самыми последними, а теми, что были раньше, когда он встретил её в первый раз. Они оба спрятались от проливного дождя под старой черёмухой. На Анютке было белое ситцевое платье, липшее к телу, и платочек в горошек на голове, из-под которого выбивались мокрые русые завитки. Грозди белых цветов благоухали приторно и душно...
Некоторое время двое мужчин курили молча. Потом Толян аккуратно затушил окурок и встал.
- Ну, пойдём.
Немец снова заволновался. В его серых глазах мелькнул призрак страха. Толян отметил про себя, что лицо у немца какое-то «совсем не русское», чужое, с непривычными чертами. Сразу видно – не наш. Но что-то неуловимо близкое было в них двоих, в двух убийцах и в двух заключённых. Они были похожи, как братья от разных матерей. У одного матерью был Советский Союз, а у другого – Рейх.
- Пойдём, пойдём. – тихо проговорил Толян, поднимая немца. Тот выплюнул окурок и через несколько секунд решился задать вопрос:
- Wirst du mich toeten? – робкий, но довольно твёрдый голос.
Толян промолчал. Он не понял слов, но догадался об их значении. Что тут скажешь? Не нужно было разводить эту душевность с врагом. Нужно было просто отвести чуть дальше в лес и пристрелить. Или пырнуть ножом. Да, лучше ножом, чтоб меньше шума. Нужно было сделать это раньше, пока немец ещё оставался загнанным зверем, неразумным животным, а теперь, когда он стал человеком с семьёй и далёким домом, который его никогда не дождётся – теперь убить его будет несколько сложнее.
Из оконца за ними наблюдало несколько человек. Толян догадывался об этом, но не обращал внимания.
Что с немцем-то делать?
Ну и глазищи у него. М-да... Пашка всегда любил большеглазых смазливых цыганят. Этот хоть и не смуглый, но глазастый. Или его проникновенный взгляд только кажется таким?
Толян достал нож. Большой охотничий нож, которым совсем недавно распарывал заячьи тушки. Немец мельком глянул на широкое лезвие, чуть заметно дрогнул и больше ничем не выдал своего страха и отчаянного, тоскливого желания жить.
Толян обошёл немца и разрезал верёвки у него на руках.
- Какого хера?! – заорал кто-то в землянке. Послышался шум.
- Да беги же, пень сосновый! – Толян пихнул немца в плечо, и тот немедленно сорвался с места. Бросился в лес не оглядываясь, не задерживаясь ни на мгновение. Мимо Толяна пронёсся Богдан с ружьём. Потом Пашка с автоматом.
Они остановились ещё в зоне видимости и несколько раз выстрелили. Птицы с шумом взвились с ветвей. И через минуту всё стало тихо. Снова тихо.
Толян сидел на колоде, обхватив голову руками.
- Хули ты его отпустил? – чуть раздражённо, но благодушно спросил Богдан, возвращаясь. По довольному виду их обоих – Богдана и Пашки – можно было догадаться, что немцу далеко бежать не удалось. Толян молча встал и двинулся куда-то, по дороге прихватив лопату, прислонённую к стене.
- Ты куда это? – спросил Богдан.
- Похороню его уж как смогу. – глухо ответил Толян, не оборачиваясь, - человек же всё-таки.
- Эта падаль фашистская – человек?! – взвился Пашка, догоняя Толяна, - да пусть лежит, блядь такая! Тем более, что опущенный педрила, таким вообще не место в моги...
Он не договорил. Толян резко крутанулся к нему. Пашка вздрогнул. Чуть согнувшись, качнулся. Толян вновь отвернулся и двинулся дальше своей дорогой. Пашка скрючился ещё сильнее, держась за живот. Прохрипел «Сссук..ка», кашлянул кровью и рухнул. Богдан смотрел на это вытаращив глаза. Потом трясущимися руками перезарядил ружьё, вскинул его. Пока широкая спина Толяна не скрылась за деревьями...надо...
Выстрел.

И через минуту всё опять тихо. Птицы щебетали, а на окровавленной майке лежали лоскутки закатного солнца.

11.08.05

@темы: Draw's rammslash

URL
   

главная